Погружаясь в тишину

Ниоткуда в никуда пробегают поезда к северу
Новогодняя хандра растекается в дворах ветреных.
Просыпаться все сложней… в небе стая лошадей снежная
Небо тает на плечах. Снег, укрой мою печаль нежностью….

 А над городом над тем в полуночной темноте видели
Двое шли на лунный свет, между да и между нет издали.
Стая снежных лошадей охраняла тех людей, прятала,
Оборвали удила… и расправили крыла ангелы….

 Не берусь сказать, кто прав, веры нет пустым словам издавна
C Новогоднюю хандрой просыпается порой истина….
Только сыплется в ладонь белый ледяной огонь крошевом,
И кружит на мостовой одинокий постовой с лошадью…

 Ниоткуда в никуда пробегают поезда к северу….

19.10.09

Мой дом,где живу,где встречаю рассветы-четвертый этаж,три огромных окна.я знаю-останусь,я верю-уеду.а мама вздохнет-ОНА СНОВА ОДНА...Я здесь доживаю не чувствуя пола,проснувшись на день в месяц раз или два.а мама вздыхает до боли знакомо,и шепчет тихонько все те же слова.и ей невдомек,как скребется разлука в углу у дверей,позабыла совсем.ах,мама,любовь-это странная штука,живет вне меня,как скандальный сосед.почти безконтрольный,почти невменяем,стучится и требует перец и соль.ах, мама,за счастье порой получаем не ту,что хотелось бы в детстве любовь.и я здесь живу наездным квартирантом,взлетая до неба,спускаясь до дна.ах, мама,на свете нет ярче таланта-любить...даже если сейчас я одна... Люблю...


Опубликовано с мобильного портала m.livejournal.com

Убогий город мой, через который
Господь провел невидимую ось.
И я разбиться об него готова,
зажав в ладони все, что не сбылось.
И я готова слушать каждый шорох
ночных гостей и утренних ветров,
застрявших в бахроме китайской шторы.
Я с детства проклинаю этот город,
и город отвечает мне без слов…
…Мой город отвечает мне без слов…

20.02.09

Однажды на Стихире мне сказали, что "от этого стихотворения ощущения остаются, как после просмотра фильма "Русалка"...
По Первому в закрытом показе у Гордона - "Русалка"... Сейчас начнут разжевывать, обсуждать, "правильно" -"Не правильно", "стоило" - "не стоило"... по кадрам, по косточкам, по строчкам.... препарирование живого киноорганзма перед аудиторий в студии и за периметром телеэкрана....
 ...а стихотворение было такое:
***
Дураки не бывают несчастными
от рождения и до смерти.
Им немного любви и участия
дали право вслепую верить,
дали право в любви надеяться,
разрешили страдать без боли.
Дураки - это тонкое деревце,
одинокое, в чистом поле...

04.07.08

Ваша Я.

А мне до тебя, как до выстрела в лоб, две секунды….
И время сжимает виски, не оставив зазоров…
Ах, добрый мой брат, мы бездарно и глупо рискуем
Не выйти из леса, из призрачной, сказочной зоны.
А все начиналось, как в книжке, мы ровно дышали,
И шли, не касаясь травы: повилики и мяты.
и мягкой кроватью казался подсохший лишайник,
и пряничный домик манил, как родные пенаты.
Мы ждали чудес, хоть не знали им цену и грани,
Нам снились красивые сны про горящее небо,
Твой разум сдавался: пресыщен и чудом изранен,
А птицы склевали до дома дорожку из хлеба.
Я мало что помню, я, верно, сама виновата,
Умом понимаю, что рано, а сердцем, что поздно.
Я молча смотрю, как любимого старшего брата
Уводит все дальше и дальше «чудесная доза».
Ах, Ганс! Этот лес убивает, легко и охотно
Дыханием ровным и сладким, желающих смерти.
Я только надеюсь, что там, куда вместе уходим
Не слышали сказку про глупеньких Ганса и Гретель….

****
Этот мир так похож на стареющий цирк-шапито
С мятым куполом, рванным, (в полоску) куском парусины:
Когда дождь, он становится плачущим, как решето,
Ну а ночью – набитою крошевом звездным корзиной.
И когда его срочно покинет последний артист,
а зверей разберут зоопарки и добрые руки,
Бог пройдет по пустому манежу до красных кулис,
И создаст все с нуля, чтоб не сдохнуть от горя и скуки…
Осень 2008-10-26

На парапете утренний ветер волосы Тани ерошил,
Дождь конопатил в Танино платье – синее, в мелкий горошек.
Таня светилась - яростно, сильно, на парапете гнулась
телом, руками. Серый пергамент неба зашелся пульсом.
Тане казалось – это экзамен на аттестат бессмертья,
глупый и важный, черный, как сажа, в чрево упавший сетью.
Сеть тяжелела, женское тело еле держало натиск
счастья и боли. Дождь над Невою напоминал ей батик.
Таня просила: «Небо, дай силы! Мне не нужны ответы!
Лучше не станет!» Небо устало Тане кидало пепел.
Таня молила: «Небо, могилой стань для меня, сжалься!»
Небо послушно резало душу старым ножом, ржавым.
Таня кричала - острое жало в вену вводил кто-то.
«Тише, глупышка! Он же все слышит!» - строго шептал доктор.
…Таня агонии больше не помнит, тихо лежит, смирно,
в пятой палате. Рядом в кровати дремлет малыш Дмитрий.

Апокриф не дописан, век не прожит,

Свидетелей попросят удалиться.

И выступает соль сквозь поры кожи,

Стирается в глазах и жестах схожесть,

Как красные цветы с отреза ситца.

Уходят, не оставив след, герои,

И прочный переплет трещит и плачет.

Но память, исторгая, не укроет

Ни строчек, ни созвучий. Только роем

Кружат слова: «Мой милый, все иначе…»

Мой милый, отвечать за каждый выстрел

Не надо нам. Платок накроет рану.

И голод по любви дорожку выстриг

К крутым мосткам у камышовой Истры,

Бегущей наугад, из «поздно» в «рано»….

***

Ты, наверно, уйдешь от меня в никуда,
От домашнего бога-тирана.
Твоя вера отныне слепа и скудна,
Ты, как в горле штыковая рана
Кровоточишь, болишь, загноились края,
Выпуская клинок, как из плена.
Ты сбежишь, как убийца под утро, а я
Загнию от любовной гангрены.

 Не помогут врачи, ампутацию душ
Практикуют лишь черт и шаманы.
Отвлекает спиртное и огненный душ
От тебя, моя гнойная рана,
Да и то ненадолго. Как вечность остра!
Протыкает глазницы навылет.
Как голодные волки вокруг доктора –
все напрасно, уж лучше бы выли.

 Кто-то скажет:«он - хроник, он спекся, как корж,
Есть в палате одно койка-место».
Я, быть может и корж, поделом мне. И все ж,
У меня было вязкое тесто.
Я сгниваю, процесс уже необратим,
А в свидетелях – серые стены.
Я – тиран, я, наверное, жил только им
И тобой, моя злая гангрена.

Я моложе, и может быть даже, глупее,
Не нимфетка, а фея, смешливая  фея
Под твоею ладонью скользила…
Ты умело, слегка огрубевшею кожей,
Проводил по щеке, и шептал односложно
В мочку уха: «Я верный… я сильный…»
Фея любит как все, как всегда, как умела.
Скороспелы у феи и мысли и тело,
и в мечтах развевались пеленки.
А твое раздвоение мысли и цели
Чутко чувствовал плод в обрамленье плаценты,
К нам стучался: «Я буду ребенком…»
И мы жили как раньше, не хуже, не лучше:
Однокомнатный дом, кухня – райские кущи,
Потолок, у порога щебенка.
У тебя изнутри все скрипело, бурлило,
А у феи трещали марлевые крылья…
Притиралась мы, как шестеренки.
Пусть до смерти у нас оставалось полвека,
Жизнь у феи короче в руках человека,
Нам хватило б и пары минуток:
Когда солнечный свет через складки гардины
Открывает фрагмент акварельной картины-
Ты и я, различимые смутно….

Я возвращаюсь к эшафоту,

назад. Но не спешу. Не медлю…

Через хрустальные ворота,

дрожат поджилки и колени.

Иду, прикрыв звериной шкуркой

ничье, обугленное тело

и искалеченные руки-

душа истлела….
 

На эшафоте дремлет старый

палач, он ждал меня так долго…

Прописано в его уставе

казнить вернувшихся. Не дрогнет

рука над головой любого,

забывшего устои Рая.

Он верит в дьявола и Бога,

я знаю….
 

…На выходе незримый некто

протянет руку, как веревку,

что выбраться. Незримый вектор

направлен на восток, к истокам

Жизни. Быть на грани,

как на канате акробату,

опасно. Под ногами гравий,

в Рай нет возврата….
 

Шаги скрипучи, тело – ветхо,

а мира нового основы

сплетаются. И только ветки

акации шепнут: «Ты дома…»

Вот время, словно по спирали,

сжимает завитки тугие.

и за спиной ворота Рая….

скрипят пугливо….

24-25.07.08

Мой скверный характер – не повод впадать в истерику,

Мой голос – не средство, от боли способное избавлять….

От правого берега, к левому дальнему берегу

Несется кораблик, и слышится: «Лево руля!»

И кто-то, как узник, по комнате темной ходит,

Гремит цепями из рифм и словесных звеньев…

И дверь на выход, в преддверии нового года,

Потребует новый код, как камин поленьев,

И ленно распластан кот на цветной подушке,

и на обоях ветер рисует метаморфозы,

увязла ложка в холодной кофейной гуще,

в оконной раме букв и созвездий россыпь,

кружочки звезд, расчерченные страницы…

…Небесное море слижет за строчкой строчку.

И полумаски липнут к знакомым до боли лицам,

и многоточия тихо стонут без лишних точек,

подаренных буквам «i». Синева в тетрадках

волной прибоя тронет костяшки пальцев,

как вор добычу, как ветер траву, украдкой.

И не писать, отныне значит - себя бояться,

себя предать, о себе забыть, и кормой на рифы,

на дно, в беспамятство, в никуда, на покой досрочно…

…На синий, как море, лист ложатся, как пена, рифмы,

Пропитаны солью и йодом живые строчки….

Когда их оставалось в мире двое-

глаза в глаза, ладонь сожмет ладонь, -

каштанами укрытый старый дворик,

приют сомнений и чудных историй,

вдруг исчезал, как Китеж под водой.

 

И не звонили дети. Дни пустые,

как баночки от джема и грибов,

в дверях прихожей бестолково стыли-

столбы или столпы среди пустыни,

и ждали свое право на любовь.

 

И ждали свое право на ошибку:

Его любовь сурова и проста-

препятствия неистово крушила,

Ее – лечила раны и ушибы -

рожденные в подарок и под стать.

 

Они друг другу дарены до пыли,

до старости, до праха толстых книг,

которых в прошлой жизни не открыли.

…За спинами белели перья крыльев.

А много ль надо перьев на двоих?...

 

…А много ль надо в небе для двоих?....

У него есть привычка  - втираться в доверие к женщинам,

рассуждать «о высоком», как будто он доктор каких-то наук.

Его бесит пятно на рубашке и маленький серый паук

над карнизом, а также закон - выполнять все что им же обещано.

Он не верит в друзей уже год. Его предал его лучший друг.

 

Поутру, он садится за стол, долго курит, не давится,

из ларька за углом сигареты. Что может быть хуже?

Только ужин в столовой. Холодный, просоленный ужин,

(его кормит девчонка в кудряшках - мечта и красавица),

он не чувствует вкуса. Он долго и сильно простужен.

 

Тихо спит парашют - рыжий шут, поводырь небесный,

опостылела мама звонками и гости врасплох с расспросами.

Вечно серые простыни пахнут стерильной казармой и осенью,

и балконная дверь приоткрыта на взлет пятый день, как бездна.

Високосный, под номером в списке 2008.

 

...И когда она тихо, на цыпочках, входит в двери,

 И молчит, и курит, как все, как всегда, о главном,

Она видит медвежью берлогу, а верила в тихую гавань,

Она верила в чудо, а Чудо устало верить....

....Он погиб, как любой другой, и совсем недавно...

....До небес не достучаться,
как ни бейся,
будешь с ломом ли, с ключами,
или с песней,
будешь верить или плакать,
умолять ли,
синей каплей, влажной каплей
на рояле,
мятным кубиком ледовым
в "Маргарите",
повторяя в крике слово:
"Отоприте!"...
...Жилка дрогнет - знак печальный -
на ключице.
До небес не достучаться....
НЕ СТУЧИТЕ...

Ее крылья прорезались очень давно,

Так давно, что бессмысленно спрашивать дату.

Атавизм? Да, наверно, но нам не дано

Обсуждать сей дефект. Ее небо, как дно:

- Да, любимый, конечно… Я просто крылата.

 

Ей отсыпал Господь, по делам, как и всем.

Поделом? Не уверена. Просто, чтоб было.

Ей крутится, как белке, в большом колесе,

Бить посуду и мчаться на огненном псе…

- Да, любимый, конечно… Я просто разбилась….

 

В облаках она крылья расправит сквозь сон.

Облака, как кровать, она скрипнет протяжно.

Обладать этим миром легко – он смешон,

Пузырится по венам, как сладкий крюшон!...

 - Да, любимый, конечно… Я глажу рубашки….

20.06.08

Друзья мои, я очень прошу, напишите мне, что Вы об этом думаете.Вас, вроде бы не много и не мало, а комменты я получаю от двух-трех людей. Уже и писать не хочется.Но ЭТО - оно во мне болит и рвется наружу. И получается, что вроде бы про меня, а, вроде бы, и нет... И, как будто чужие руки писали.

Апостол Андрей и его Джен

Ты, послушай, Анри, я стою у двери,

Я бьюсь в нее полных три года….

Я прошу об одном, ты пусти меня в дом,

Непогода кругом, непогода.

Непогода в душе, как клише, рикошет

Отношений, стихая стекают.

Отопри же, Анри, или просто наври,

Что тебе не нужна такая.

 

Моя глупая Джен, философия стен

обвивает, я просто опасен.

Я не верю в себя, я ослеп с сентября

И не вижу привычных красок.

Джокер, карта не в масть… я боюсь, что упасть

Не смогу, разум чист и ясен.

Я не взятая «си». Джен, уйди! Не проси!

Я упасть, вдвоем, не согласен….

 

Я промокла совсем, мне плевать на твой дзен,

От фанатиков толка мало.

Я налью тебе скотч, будет сын или дочь,

И одно, Анри, одеяло….

За спиною дрожат (как под ток лягушат)

Два крыла, нимб потух и сломан.

Не гони! Не встречай! Мне же хватит ключа

От двери твоего балкона.

 

Джен, я умер вчера, доконала игра

В глупый покер с твоим начальством.

Оболочка живет, подставляю живот,

Я разбит на куски, на части.

Я не буду нигде вновь ходить по воде,

Я не буду стучаться в души…

Проклинаю дожди и тебя! Уходи!

Если я тебе, правда, нужен….

 

На восьмом этаже он стоит в неглиже,

Персонаж из японских манга…

А за толстым стеклом, все тоскует о нем

Белокурый, промокший ангел….

12.06.08

Не пиши мне, друг мой, даже если

ты уже не сможешь не писать.

Звезды, словно куры на насесте,

спят, склевавши наши адреса.

Северный страницы вихрем крутит,

южный бьется в жесткие борта

(ветер). Серебристый шарик ртути

скачет в колбе. Письма по сортам

разложи, как бакалейщик крупы:

это, с синей маркой, лучше всех,

в смятом - слог напыщенный и грубый,

в третьем, как пятно на реверсе

нашей не разменянной монеты,

брызжет не растраченная боль.

Тлеет в нервных пальцах сигарета -

буря на светиле, или сбой

биоритмов. Чувствуется остов:

точки, буквы, знаки на полях,

бьющий пополам слова апостроф,

ноты, в разнобой: «фа-до-соль-ля»,

странные приметы, кривотолки,

запятые в хороводах фраз….

Я в тебе скольжу стальной иголкой

и до сердца – мне не нужен час,

чтоб добраться…. Мои ноги босы,

в изголовье зажигаю свет.

Не пиши, мой преданный апостол.

Не пиши….тебя уж год, как нет….

10.06.08

Подсматривать за солнечными зайцами в замочную скважину – занятие сложное, но безгранично интересное. Ибо каждый заяц, которого ты сможешь поймать взглядом, это воплощение небесного тепла, которого никогда не бывает в избытке.

  Побольше тебе зайцев, дружище. А я постараюсь завтра же прислать к тебе посыльного с ключом, чтобы ты не сгибался в три погибели, не портил зрение, а ворвался в заячью комнату и пропитался теплом на все дождливое лето.                                                        Твое Солнце…. 

Ем снег ложкой. Похоже на соль и на сахар.

 Не похоже на воду, на морс и компот.

Трудно быть не как все и об этом не плакать,

Есть снег ложкой и молча стоять у ворот....